Беседа с выдающимся акушером-гинекологом, президентом Московского областного института акушерства и гинекологии, академиком В.И. Краснопольским


Академик В.И. Краснопольский

Владислав Иванович Краснопольский – обладатель множества почётных званий и наград. Он лауреат премии Правительства Российской Федерации за разработку и внедрение в практику эндоскопических методов в гинекологии, заслуженный врач России, почётный гражданин Московской области. Награжден орденом “За заслуги перед Отечеством”. В течение 30 лет возглавлял Московский областной научно-исследовательский институт акушерства и гинекологии, а сейчас его президент. Пришел он в эти стены молодым выпускником медицинского института, и с тех пор места работы никогда не менял, храня верность альма-матер. Преданность – вообще одно из его любимых слов. Преданность своему Институту, своей Московской области, которую изъездил вдоль и поперёк, своей стране, своей семье, своим пациентам… Наш двухчасовой разговор получился обо всём – о науке и о жизни, о том, с каким трудом рождались некоторые разработки и новые методики, впоследствии спасшие множество женских и детских жизней; о том, почему сегодня так остро не хватает профессионалов и почему дочки ничем не хуже, чем сыновья.

годня растёт количество кесаревых сечений и по какой причине это далеко не всегда оправданно; что было сделано за эти годы (а сделано немало) и чем живёт институт сегодня; о дочках, которые пошли по его стопам и имени отца ничем не посрамили, даже совсем наоборот, хотя поначалу хотел сыновей, но потом только радовался, что родились дочки. Точно так же, как никогда в жизни не жалел, что стал акушером-гинекологом, хотя поначалу мечтал хирургом. А главными признаками созданной им Школы называет, помимо профессионализма и постоянного стремления к росту и приумножению знаний, - служение пациенту. Владислав Иванович считает, что эти качества в пределах его Института, где проработал 57 лет, сохранить удалось.– Владислав Иванович, давайте вспомним, как в 1961 году, закончив Второй медицинский институт, вы впервые пришли в стены Московского областного научно-исследовательского института акушерства и гинекологии, одно из старейших учреждений Москвы, возникшее еще в начале прошлого века. Что вы здесь увидели?

– Я считаю, что у меня счастливо сложилась жизнь, хотя, учась в медицинском институте, я никогда не видел себя акушером-гинекологом. Я мечтал стать только хирургом. Других вариантов просто не было. И начиная с четвертого курса я стал дежурить с различными, как потом выяснилось, крупными и известными хирургами, такими как академик Виктор Сергеевич Савельев. Он научил меня многому из общехирургических принципов. Первая Градская, где я работал, всегда была скоропомощной больницей, работы всегда было много, и уже к шестому курсу я самостоятельно делал некоторые несложные операции – в том числе, мне нужно было уметь оперировать внематочную беременность.


В операционной

"Соответственно, я дежурил и с гинекологом, он вел нашу группу. Прекрасный хирург Вячеслав Иванович Ельцов. Он ко мне очень тепло относился, к тому же имя и отчество у нас почти совпадали".


Заканчиваю институт, и тут происходит знаменательное событие: второй профессор кафедры Андрей Вильгельмович Ланкевич, мой учитель, акушер, перед которым я преклонялся, поскольку он был необыкновенно интересный и широко эрудированный человек, зовёт меня сюда в ординатуру. В МОНИИАГ он переходил заместителем директора по науке. Сюда же он пригласил Ельцова заведовать гинекологическим отделением.

Я говорю: какой акушер-гинеколог, я хирург! И он объяснил мне, что из многочисленных граней хирургии гинекология, акушерство – это куда более ответственно, поскольку не одна, а две жизни, матери и новорожденного, и они зачастую зависят от тебя.

Так или иначе, но со скрипом я, тем не менее, пришел сюда в ординатуру. И потом, надо сказать, ни разу об этом не пожалел. Закончил и остался в гинекологии, а потом попал в отделение онкогинекологии. А в то время общей клиникой заведовал такой Евгений Елисеевич Гиговский, блестящий онкогинеколог, но не без определенных, так сказать, профессиональных изъянов. Как я сейчас понимаю, к таковым относилась безапеляционность, а иногда, может быть, страдала оценка целесообразности операции. Но он одним из первых в стране сделал операции на влагалище при его отсутствии из сигмовидной кишки. Женщины шли на эту операцию, хотя понимали, что это рискованно.

– Они жили с колостомами?

– Нет, это не требовалось – он сразу сшивал кишку. И в этом был определенный минус, потому что толстокишечный анастомоз часто был несостоятельным, и женщины погибали от перитонита. Психологически всё это было очень тяжело. Мы круглосуточно выхаживали этих больных. Это бессонные ночи, мы менялись друг с другом через сутки, и всё было наполнено страданием и болью этих женщин. Это была работа на износ.

– Уставали?

– Уставал. Но, с другой стороны, я совершенно четко представлял свое место в этом сочетании – больной/врач. Я должен был выхаживать этих женщин, ни с чем не мириться, не ныть, не жаловаться на жизнь. У меня не возникало никаких сомнений, что надо так, а не иначе.

– У вас так это и осталось на всю жизнь?

– Да, это стало нормой моего отношения к больным. Это очень важно – на ранних, узловых этапах формирования врача понять главное, основополагающее в профессии. Потом я считал для себя нормой такое поведение в жизни. Мне много потом пришлось испытать, когда я стал старшим научным сотрудником, а потом возглавил клинику оперативной гинекологии. Мне было всего 32 года. Это были в основном онкология. Я не оставлял идею научиться формировать искусственное влагалище, но более безопасным методом – из заднего свода.

– Это ваша разработка?

– Это разработка нашего отечественного гинеколога Ксидо, а мы предложенную им методику довели до реально безопасного вмешательства. Это были совершенно другие исходы, другое восстановление, и я не просто учился сам, а учились все мы – вся наша клиника. Операцию делали сначала в три этапа, потом в два и, в конце концов, одномоментно.

– Знаю, вы изобрели саморассасывающийся шовный материал?

– Да, это были уже 90-е годы, когда мы впали в полную нищету. Пришлось изобретать от безвыходности. Ну, не нитками же шить… У нас и патент на это есть, и этот материал до сих пор выпускается и используется.

– Чем запомнился период, когда вы были директором гинекологической клиники Института?


На приёме пациентки

– Это целый этап жизни. Я постоянно вспоминаю директора нашего института Ольгу Дмитриевну Марципанову, которая поверила в меня. Она вызывает у меня колоссальные симпатии. Особенно они усилились, когда мы, молодые врачи, узнали от наших старых профессоров, которые с ней работали давно, как во время войны она переехала с институтом в Самару и как они там выживали в самые тяжелые годы войны. Откуда-то достала корова и поддерживала сотрудников, чтобы они не голодали. Наши старые профессора на нее молились, потому что она просто им сохранила жизнь. Именно она не побоялась меня поставить на столь ответственную должность, хотя был очень молод. Я старался её не подвести, двигался, рос. Доверие – это очень важно.


В 1973-м году в Москве проходил Всемирный конгресс акушеров-гинекологов. Это, скажу я вам, небывалая история. И там была организована медицинская выставка. Руководить работой этой выставки, ее формировать также поручили мне. Это была большая ответственность. Всё прошло хорошо, и в результате институт получил возможность один аппарат УЗИ, диковинка по тем временам, забрать к себе.

Аппарат был немецкий. Когда я посмотрел на его работу, мне очень понравилось, сразу представилось, что за этим аппаратом и методом будущее. Хотя, надо сказать, далеко не у всех в институте это вызвало восторг. Многие мне выговаривали: зачем ты это приволок? Что это ещё такое?


С президентом В.В. Путиным на церемонии вручения высокой награды

"Тем не менее, мы на нем стали работать, чему-то научились. Техника совершенствовалась, появлялся опыт, и потом я испытывал определенное чувство гордости: мы были одними из первых".


– В 1964-м году у вас родилась первая дочь. Вы уже знали пол будущего ребёнка?

– Нет, не знал. Ведь тогда прибора УЗИ у нас ещё не было. А я хотел сына. И вот жена родила, мне позвонили, говорят: «Владислав Иванович, приходите, посмотрите»…

– На вашего мальчика?

– Да, примерно так и сказали. И вот прихожу, а девочки-акушерки выложили, как сейчас помню, десять завернутых новорожденных младенцев!

– Зачем так много?

– Столько в эту ночь родилось. Выбирайте, говорят! Они все чистенькие, аккуратненькие лежат. Я смотрю на них, улыбаюсь, потом думаю – ну вот пусть эта будет. Говорю: эту беру. И точно – это была моя Ксюша.

– Была на вас похожа?

– Не знаю. Не могу это объяснить. Но попал с первого раза.

– Ну а со вторым ребёнком вы провели УЗИ-обследование?

– Да, провели. И опять дочка!

– Расстроились?

– Однажды мой приятель, которому я с тоской в голосе рассказывал, что у меня две дочки, говорит: «Что ты переживаешь? Зато все внуки твои». В жизни оказалось именно так. И я, конечно, их обожаю.

– А дочки к тому же пошли по вашим стопам – обе стали акушерами-гинекологами.

– Младшая дочь находится где-то на середине пути, готовится к защите докторской. А старшая, Ксения Краснопольская, на сегодняшний день одна из лучших, если не самый продвинутый репродуктолог в нашей стране.

– Это вы ее научили профессии?

– Ни в коем случае! Никогда им ничего не навязывал, не уговаривал. Это их выбор. Ксения в эту специальность погрузилась, причем изначально она стажировалась в «Борн Холле» – английской клинике, где был получен первый ребенок из пробирки.

– Владислав Иванович, помимо того, что вы воспитали замечательных дочек, чем гордитесь из своих научных достижений?

– Не могу не гордиться докторской работой. Тема диссертации у меня была «Гнойно-воспалительные опухоли придатков». Это непростая хирургическая ситуация, абсцессы, в результате которых женщины нередко погибали. Случались эти ситуации в результате осложнений того же кесарева сечения, различных, иногда не совсем радикальных, операций. Очень тяжелые больные, и мы старались найти способ их спасти. Но важно вот что. Эта тема стала важнейшей в нашей общей хирургической практике. На ней выросло много замечательных хирургов, моих учеников.

– Эта проблема сейчас остается актуальной?

– Да, она остается актуальной, и последнее издание нашей «Оперативной гинекологии» имеет целый большой раздел на эту тему, написанный уже не мной, а ученицей – профессором Щукиной, которая защитила докторскую под моим руководством, спустя долгие годы после того, как я впервые над этим работал.

– Владислав Иванович, вы возглавили этот институт в 1985 году и занимали пост директора до 2017-го. Более 30 лет! Это были самые тяжелые годы – падение Советской власти, перестройка, разруха, кризис за кризисом…Как выжили? Корову купили?

– Это очень интересный вопрос. В те годы, в 85-м, первым секретарем обкома партии был Василий Иванович Конотоп, который с напутствиями отправил меня на эту должность. В тот же год я получил квартиру – это было важно, потому что до этого мы с семьёй, двумя детьми и нянькой ютились в крошечной кооперативной квартирке. Надо сказать, за всю свою жизнь я ничего не просил ни у московского начальства, ни у подмосковного. Никакой дачи или хотя бы земельного участка никто мне в жизни не давал. При этом я всегда оставался патриотом не только родного института, но и Московской области, потому что вся моя жизнь прошла в разъездах – реальная помощь, операции, консилиумы… Всего не расскажешь.

– Давайте вспомним какой-нибудь клинический случай, с которым пришлось столкнуться.

– Их было огромное количество. Но из памяти не идёт операция у женщины в Солнечногорске. Большая саркома с метастазами. Надо было всё удалить. Помню, ещё и освещение было плохое, так что оперировать было сложно. Есть такой этап операции – очень серьезный и ответственный, когда при злокачественных опухолях возникают массивные кровотечения, и тогда приходится перевязывать одну из магистральных артерий – внутреннюю подвздошную. Эта артерия лежит на одноименной вене, а вторая стенка вены – непосредственно на костях таза. И самая большая опасность – это ранение вены, потому что остановить кровотечение перевязкой практически невозможно. Только разрываешь дальше эту вену. Женщина была с ожирением, оперировать было очень сложно. И вышло так, что я эту вену поранил. Это был второй случай в моей жизни. Но первый случай произошёл у нас в институте. Здесь совершенно другие условия. А тут я эту вену не прошивал, не пытался как-то провести гемостаз, а наложил зажимы вдоль неё и остановил кровотечение. А зажимы оставил в животе и зашил. Из живота торчали два зажима, чем я поверг в шок моих ассистентов. Потом, уже на третьи сутки мы сняли эти зажимы, и всё закончилось благополучно. Это спасло пациентке жизнь.


Академик В.И. Краснопольский

"Эпизоды можно вспоминать бесконечно, но главное, чем я горжусь, – что мне удалось сохранить институт, приспособить его к современным реалиям жизни".


– Пытались закрыть?

– В то время один за другим происходили рейдерские захваты, всюду царили бандюганы. Всё это не обошло и наш институт.

– К вам приходили?

– Приходили. Приходили с благими намерениями – построить нам институт в другом месте. Обещали какие-то страшные деньги. Мне пришлось очень оперативно решать эту непростую задачу. Я помню, их сидело трое или четверо вот за этим столом, и я говорю: предложение очень заманчивое, но мне надо какое-то время, чтобы всё осмыслить, подумать, посоветоваться, найти варианты безболезненного строительства нового здания. Они говорят: «Ну, неделю хватит?» – «Думаю, да».

– Вам надо было выиграть время? Вы знали, что вам это не подходит?

– Мне было ясно, что надо бежать и искать какие-то выходы. А в то время только стал мэром Лужков. И я попал к нему, объяснил ситуацию. Он быстро понял меня и спрашивает: «Земля московская?» «Да, – говорю, – московская». «А учреждение?» «Тоже, мы платим налоги». И в течение двух суток вышло решение Правительства Москвы, что эта земля может быть использована только под медицинское учреждение и только акушерского профиля. Я и сейчас эту бумагу храню.

– Такую бумагу, что никакой Швондер не подступится.

– Да, именно. И когда они появились у меня снова, я чуть не со слезами на глазах стал им рассказывать, что не могу ничего поделать. Это тогда и спасло учреждение, потому что помощи больше ждать было неоткуда. В этом институте ни разу за все эти годы, в том числе и в самые тяжелые 90-е, не было задержано зарплаты. Точнее, один раз на месяц мы задержали, но потом всё выплатили, хотя найти источник финансирования было ой, как непросто. А всё остальное на это уже нанизывалось – и новый шовный материал, и попытки приобретений какого-то оборудования для выхаживания новорожденных.

– С какого-то момента вы стали заниматься не только гинекологией, но и акушерством. Почувствовали разницу?

– Акушерство – это абсолютно другая история. Хотя то акушерство, которым мы тогда занимались, разительно отличается от нынешнего. Но вот что меня волнует в современной ситуации. Сейчас ведь все время делают кесарево сечение. Доходит до 50%.

– Вы считаете, слишком часто? Не всегда оправданно?

– Да. Мы сейчас пожинаем тяжелейшие осложнения после повторных беременностей при кесаревом сечении. А в те годы, в начале 90-х, частота кесарева сечения была не больше 1%. Строго по показаниям. Кесарево сечение – простая операция, она в техническом исполнении ничего из себя не представляет, но вот всегда ли нужно к ней прибегать? Есть наложение щипцов, которое, на мой взгляд, не несёт таких рисков и осложнений, как кесарево сечение. Это воистину акушерское мастерство. Даже есть выражение: «рука – третий глаз акушера», потому что тактильные ощущения, по существу, решали и решают на сегодняшний день всё. Однако количество таких родоразрешающих операций, тех же наложений щипцов, у нас практически нулевое. В той же Великобритании это пять с лишним процентов. В Соединенных Штатах еще выше. Есть клиники, где эти операции являются расхожими, потому что облегчают потужной период, и женщина рожает легче.

– Но разве потом ей не приходится долго и тяжело восстанавливаться, не говоря уж о ребенке?

– Нет, никаких тяжелых последствий для женщины нет. И ребенок абсолютно нормальный при правильно наложенных щипцах. Абсолютно, поверьте моему колоссальному опыту. Есть одно необыкновенное достоинство этих щипцов. Иногда во влагалище возникает костный экзостоз – вырост, который на этапе беременности очень сложно определить, и тогда головка упирается в него и пройти, конечно, не может. В этом случае возможно только так разрешить роды. Не раз я накладывал щипцы и извлекал плод при наличии такой ситуации. Если ты правильно накладываешь щипцы, у тебя головка в руках, ты сам ее ведешь, ты ее приспосабливаешь к родовому каналу и извлекаешь ребенка с минимальными сложностями. Иной раз частые тяжелые схватки больше травмируют, чем правильно наложенные щипцы и хорошо извлеченный с их помощью ребенок. Поэтому я очень люблю этот инструмент. Это не кесарево, которое имеет массу тяжелых последствий для матери и ребенка. Это просто помощь женщине в естественных родах. Большая частота кесаревых сечений дает тяжелые осложнения при последующей беременности, с чем мы встречаемся все время. Вот я собираюсь делать доклад о том, как плацента локализуется в области бывшего рубца и начинает врастать, проникать к мочевому к пузырю и создавать условия для тяжелейшей операции – ведь там находится сплошная сосудистая сеть. Это так называемая мельформация сосудов, когда и артериальные, и венозные стволы переплетены. И это – только один из возможных результатов неоправданно частых кесаревых сечений. Кесарево никогда не проходит бесследно. Считается, что до тридцати процентов кесаревых сечений осложняется эндометритом. А коль скоро так, то первое, что воспаляется – это сам рубец, потому что это рана, и, как мы знаем, любая рана заживает долго. Все то же самое происходит в матке. И в результате формируется рубец – мышечная стенка матки, состоящая из соединительной ткани. Отсюда все осложнения, особенно заметные во время повторных беременностей.

– В каких же случаях надо делать кесарево сечение?

– Все должно быть взвешено, разумно. И здесь главное, основное и самое непреложное – это профессионализм. С горечью каждый раз ощущаю, что подготовка специалистов, методика этой подготовки, условия и весь педагогический процесс не просто страдает – он просто деградирует. Всё чаще сталкиваюсь с тем, что ординаторы поступают к нам не на бюджетную, а на платную основу, и когда мы проводим собеседования, начинаешь понимать, что человек вообще ничего не знает в специальности. Шесть лет он проучился зря.

– И что делать с этим? Какой выход?

– Когда я еще учился, люди после окончания института рвались на кафедру, как они там готовы были работать лаборантами, а потом, уж если они становились ассистентами, это уже вершина профессионального роста. Они получали достойную зарплату, и это было престижно, уважаемо. Работы всегда было много, но все стремились к профессиональному росту – в том числе и потому, что были мотивированы материально. Недавно я поздравлял нашего старейшего акушера-гинеколога академика Галину Михайловну Савельеву с 90-летием и от неё узнал, сколько сейчас получает профессор. Это же стыд и позор… А ведь преподавание – это отдельный большой труд, требующий колоссальной отдачи. Всё это чрезвычайно грустно, прежде всего, потому, что в конечном счете наносит огромный ущерб нашим больным.

– А ведь беременные женщины – это наше будущее, следующее поколение.

– Да, это так. В результате мы получаем бездушие, непрофессионализм. У нас в институте было испокон веков заведено: здесь остаются только те, кто проходит двухгодичную ординатуру, потом аспирантуру, и кто себя проявил не просто как будущий ученый, специалист, но и как человек, для которого это учреждение – самое важное, что есть в жизни, со всеми вытекающими отсюда последствиями – необходимостью ехать на консультацию в самое отдаленное место, проводить время в операционной, дежурить сутками. Вот эти люди остаются.

– И сейчас так?

– Да, и сейчас так, сейчас тем более. Наш институт – это маленький островок правильного подхода к профессии. Я не хочу сказать, что больше такого нигде нет. Есть, конечно, но далеко не везде. Как коренной «житель» этого института – я за него спокоен. Нынешний директор – мой ученик, другие люди, которые руководят сегодня отделениями, пришли сразу после студенческой скамьи. Всех я знаю, всех вырастил, всех научил работать, и я, честно говоря, безмерно этим горжусь. Это то, что создает у больных и коллег имидж института.

– Владислав Иванович, что представляет собой сегодня институт? Наверно же, у вас появились хорошие аппараты УЗИ экспертного класса, современная лапароскопическая аппаратура...

– Наш институт на сегодняшний день и в течение многих лет является одним из основных флагманов нашей специальности в стране. То, что разрабатывалось в нашей клинике, экстраполировалось на всю область, а оттуда в Российскую Федерацию.


В рабочем кабинете

"Приведу несколько примеров. Для того, чтобы рано диагностировать пороки развития у плода, в мире существовала методика, которая до сих пор проводится достаточно широко. Это так называемый перинатальный скрининг, когда в ранние сроки беременности, до 14-й недели, проводится экспертная УЗИ-оценка, и на основании полученных комплексных исследований это или подтверждается, или нет. Здесь самое главное – это экспертная оценка ультразвукового исследования. Значит, должны быть специалисты, которые этим занимаются. Неимоверно сложно было всё это продавить в Московской области. Но это было не просто реализовано, а реализовано по европейским стандартам".


Мы хорошо знакомы с профессором Николаидисом – это эксперт, пожалуй, самый известный в мире, возглавляющий международное общество врачей перинатальной медицины. И у него разработаны критерии ультразвуковой оценки плода в эти сроки. А оценка заключается в том, что врачи не просто смотрят, есть там какие-то дефекты или нет, а прогнозируют на основании маркеров, проводят замеры всех основных лицевых костей, их соотношение, расположение. Это дает основание сказать, как развивается ребенок.

Мы начали проводить обучение этих специалистов, и окончательную оценку их возможностей, а главное – сертификат эксперта – давала школа Николаидиса, публикуя все эти фамилии на своём сайте. Всё это было организовано в Московской области. Сейчас эта система получила распространение по всей стране. Но мы были первыми.

Второе, не менее важное достижение – это проблема гестационного контроля сахарного диабета, который возникает во время беременности. Цифры эти весьма значимы, и диагностика его на том этапе, на каком мы сейчас проводим, – это заслуга института. Дело в том, что данные ВОЗ отставали от того, что на самом деле, на практике видели врачи – акушеры-гинекологи в Европе, и они перешли на другие параметры оценки сахаров в крови при нагрузке у беременных. Убедить наших эндокринологов в необходимости пересмотра этих состояний с новых позиций было непросто. Но мы сделали это. В конечном счете, объединив усилия разных специалистов, мы создали всероссийский консенсус. Все наши ведущие специалисты в этой области пришли к одному и тому же мнению. Результатом стала вышедшая в 2013-м году книжка, которая называется «Консенсус по гестационному сахарному диабету», где высказан единый взгляд на проблему.

Следующая проблема, которой мы занимаемся, и очень активно, – это патология шейки матки и предраковые состояния. Рак шейки матки долгое время занимал второе место вслед за раком молочной железы. Он и сейчас не дремлет. Речь идет о том, что у гинекологов есть в этом плане колоссальный резерв. Важно понять, где грань между совсем незначимыми изменениями шейки матки – а их диагностика является прерогативой женской консультации – и предраковым состоянием. К сожалению, многочисленные организационные недочеты не позволяют обеспечить эффективный лечебный исход, особенно если речь идет о беременных женщинах. Однако нам в стенах института удалось реализовать концептуальные подходы, начиная от организационных вопросов, заканчивая вопросами лечения и благополучного завершения беременности. Мы успешно ведём этих женщин, предотвращая развитие рака. Многие прекрасно рожают повторно и потом не вспоминают об этой проблеме.

Ну, и не могу не сказать об оборудовании, о котором вы спросили. У нас одно из самых продвинутых эндоскопических отделений. У нас стоит робот Да Винчи, единственный в России, который специализируется только на гинекологии. Мы делаем минимум двести операций в год по квотам ВМП. Скажем, тяжелые формы эндометриоза, там, где поражается кишка, и тогда нужно делать резекцию толстой кишки.

– То есть, это междисциплинарные операции, где приходится работать разным специалистам.

– Совершенно правильно. Онкогинекология, урогинекология, множество женщин с недержанием мочи, проктогинекологические операции…У нас делаются уникальные операции по резекции кишки сшивающим аппаратом. Все происходит на самом современном уровне с использованием самых современных мировых методик.

Несколько дней назад встречался с министром здравоохранения Московской области Дмитрием Марковым, и он предложил создать у нас школу профессиональной подготовки специалистов экстра-класса. Надеюсь, этот замысел удастся осуществить.

– Знаю, вы сотрудничаете с Нижегородским ядерным научным центром (г. Саров), где создают портативные аппараты по терапии оксидом азота.

– Да, у нас уже есть такие аппараты, и для наших женщин это большое подспорье, поскольку с помощью такой терапии можно лечить целый спектр заболеваний, связанных с нарушением проводимости кислорода к тканям. Мы очень продвинуты в проблеме предымплантационной диагностики. Первыми начали проводить ЭКО у ВИЧ-инфицированных. Конечно, всё это делается пока только в масштабах области. Но в ней, как в капле воды, отражается вся Россия.

– Владислав Иванович, вас называют основоположником школы в отечественном акушерстве и гинекологии. Как бы вы могли в нескольких словах сформулировать основные принципы вашей Школы?

– Во-первых, это актуальные проблемы, которые должны быть в центре внимания врача. Второе – это высокий профессионализм. Мы должны быть в курсе всего того нового, что происходит в профессии. Да и не только в профессии. Вспоминаю своих учителей. Они много читали, увлекались историей, живописью. Мне всё это тоже интересно.

– Говорят, вы футбол любите.

– Футбол – как его не любить! Болею.

– Так, значит, один из принципов – надо много читать.

– Да, и не только научную литературу. Если ты стремишься к познанию, ты становишься не просто врачом, а чем-то большим. Врач в нашем понимании – всегда был и хотелось бы. чтобы остался интеллигентным человеком, человеком высокой культуры. Если он замкнут, зашорен на своей специальности – этого недостаточно. Но, наверное, самое важное в школе – это творчество твоих учеников.

Мои ученики – очень творческие люди, и это меня, честно говоря, радует. Им интересно то, чем они занимаются, хотя интересы у всех разные. Они патриоты своего института, где «выросли», Московской области, с которой связаны. Они преданны своим пациентам. Счастлив, что смог им это передать. В результате получается красивое мозаичное панно, на которое я любуюсь. Примерно так я и представляю себе то, что называется Школой.

Беседу вела Наталия Лескова.

Фото автора и из архива Академика В.И. Краснопольского

Источник: Medbook