Беседа с выдающимся отечественным кардиохирургом академиком Л.А. Бокерией

Лео Антонович Бокерия – всемирно известный кардиохирург, применительно к которому часто хочется употребить слово «первый», поскольку целый ряд операций и методов, впервые апробированных им в эксперименте, затем были успешно реализованы в клинике. Это различные операции дистанционного управления в барооперационной, электрической изоляции левого предсердия, денервации сердца, моделирования пороков сердца синего и бледного типов и т. д. Из новейших методов — это криоаблация, фулгурация, лазерная фотоаблация, теперь широко применяемых не только в нашей стране, но и за рубежом. Лео Антонович стал пионером в использовании компьютерных методов в диагностике, моделировании патологии системы кровообращения, газообмена, аритмий. Он разработал новый метод, внедрил его и провел около 2000 операций на открытом сердце при тахиаритмиях. Академик Бокерия стал одним из авторов и разработчиков пилотного телемедицинского проекта «Москва — регионы России», целью которого является проведение врачами на местах полноценных консультаций со специалистами Центра с использованием всего объёма диагностической информации. Сегодня в рамках этого проекта на базе видеоконференцсвязи регулярно проводятся телеконсультации, в том числе из операционной, с врачами из 16 российских регионов и Беларуси. А ещё он президент российской Ассоциации сердечно-сосудистых хирургов, главный редактор целого ряда научных журналов, член Общественной палаты при Президенте РФ, президент общероссийской общественной организации «Лиза здоровья нации»… Этому проекту Лео Антонович уделяет особое внимание. Почему – с этого вопроса мы и начали наш разговор.


После операции

– Лео Антонович, «Лига здоровья нации», которую вы возглавляете, в прошлом году исполнилось 15 лет. Я так понимаю, что вы постепенно пришли к мысли: это здорово – научиться оперировать любые кардиологические патологии, но куда важнее их не допустить. И вы занялись профилактикой. Я права?


– Да. Но вообще, знаете, я вообще в жизни ничего не придумал.

– Серьезно? Вот это откровение. А мне казалось, вы столько всего придумали!

– Нет. Не хочу себе ничего приписывать. Была группа людей, которые хотели сделать такую организацию. Меня уговаривали поучаствовать, но я отнесся без энтузиазма. Это продолжалось довольно долго. Наконец позвонил Юрий Шевченко, он был тогда министром, а у нас, во-первых, специальность одна и та же, а во-вторых, особые отношения – он крестный моих внуков. И вот он позвонил и говорит: надо в числе других подписать обращение к нации. А там известные артисты, ученые, спортсмены. Ну, я подписал. Таким образом, я вроде как стал соучастником этого предприятия.

Потом опять позвонил Юрий Леонидович: слушай, говорит, в общем, посмотрели всех, но больше всех подходишь ты. Я сидел за этим столом. Недавно пришел из операционной. Понятно, мне это было совсем ни к чему. Я говорю – да нет, Юрий Леонидович, не могу. – Нет, нет, всем очень нравится, что ты и детский кардиохирург, и взрослый, так что давай, соглашайся, я прошу.


Акция "Волна здоровья"


Ну, я согласился. Состоялся учредительный съезд в Кремлевском дворце. Мне выделили 6 вице-президентов. Всё всерьёз. По спорту – Ирочка Роднина. По культуре – Лена Проклова. По бизнесу. Двух вице-президентов мне дали, которые будут помогать финансово. Но они потом ушли. Денег ни разу не дали.

А тогда в Кремле всё прошло очень торжественно – с участием председателя Госдумы, полный зал, роскошный концерт. Через день вижу – вообще никого нет. Я звоню одному – он в командировке, звоню другому, третий говорит – да подожди, потом увидимся. И тут я понял, что меня, откровенно говоря, кинули. А я так не привык. Для меня это трагедия.

– Если взял на себя какую-то ответственность…

–Да. Тем более в таком масштабе. Понимаете. Обратились к народу! Начал что-то делать. Ну и потом шаг за шагом, один человек, другой, третий появились. Потом пришли те, кто работает сейчас. За эти 16 лет сделано немало. Я считаю, что очень важный элемент – это форумы «Здоровье нации – основа процветания России», которые мы проводим. Это действительно очень большое мероприятие. С одновременной выставкой медицинского оборудования, полезных продуктов, консультациями врачей. Там дают реальные практические рекомендации, люди знакомятся, обмениваются опытом. Мы проводим спортивные мероприятия по всей стране. Но «Лига здоровья нации» по-настоящему встала на ноги, когда она стала грантоператором президента. Мы распределяли гранты в области здоровья, была и экология.


Во время консультации на "Волне здоровья"

Второе – это, конечно, наша регулярная акция «Волна здоровья», в ходе которой мы ездим с врачами разных специальностей по всей стране, бесплатно принимаем всех нуждающихся. Татьяна Алексеевна Голикова как-то сказала мне: самое большое количество позитивных отзывов было именно от «Волны здоровья», потому что приезжают московские врачи, привозят новейшее оборудование, консультируют, никуда не спешат. Это настоящие специалисты из ведущих научно-практических центров. Мы ведь первый раз ездили только Бакулевским центром. А потом подтянулись многие. Существует конкуренция среди врачей, кому ехать в этот раз, настолько все чувствуют отдачу от этих мероприятий.

– Всё ограничивается только консультациями? А если нужно лечение?

– Мы многих устраиваем на лечение. Оперируем. Обучаем наших коллег, чтобы они могли справляться с этими ситуациями на местах. Всё это невероятно важно. Вклад «Лиги» в реальное здоровье нации трудно переоценить.

– Лео Антонович, а почему вы вообще решили стать врачом? Ведь ваши родители к медицине отношения не имели.

– Это было желание моей старшей сестры Марины. Она училась в медицинском институте в Одессе. И мечтала, чтобы я учился там же. Мы могли выбрать один из двух вузов – в Тбилиси или в Одессе. В Одессу было добраться проще, потому что на теплоходе дешевле, и не такой сумасшедший конкурс, как в Тбилиси. И я поехал туда поступать. Набрал 19 баллов из 20 – и не прошел по конкурсу. При том, что был еще и медалист.

Я, конечно, расстроился, вернулся, но не в свой Поти, куда мне было стыдно показываться, а в Очамчиру. Там в течение года работал на чайной фабрике. И один мой товарищ сказал: поехали в Москву, там столько институтов! В общем, через год мы поехали в Москву. Я в медицинский, а он в юридический. Я поступил, а он нет. Правда, он через год всё же поступил. И вот с того времени я в Москве. Уже почти 60 лет! Чувствую себя москвичом и другой жизни не представляю.

– Легко поступили?

– У меня был интересный эпизод, когда я в институт поступал. Сдавал химию. Был преподаватель – некто Овчинников, очень его ребята не любили. И вот он сидит напротив меня, а я ему отвечаю. Он меня вроде как не слушает, а потом говорит: «А вы знаете, если бы в вашей фамилии выкинуть буквы О и К, что получится?» Ну, я-то знал, конечно. А в это время Лаврентий Павлович самым страшным врагом народа изображался. Я, конечно, похолодел. А он говорит: «Ну, ладно, достаточно. Идите».

– И вы пошли на негнущихся ногах…

– Я вышел, честно говоря, уже не помню как. Закурил (я курил тогда). Через какое-то время он тоже вышел и говорит: «Ну, я тебе четверку поставил».

– За фамилию?

– Не объяснил. Это была единственная четверка.

– А бросили курить когда?

– В 1980-м году. Я был тогда молодой заместитель директора, и мой кабинет находился напротив кабинета Бураковского. Маленький, метров, наверное, 20. И все, кто проходили мимо, считали своим долгом с заместителем покурить. У меня дым столбом стоял. И вот однажды мне позвонил товарищ из Очамчыры. Слушай, говорит, посмотри человека, если можно. Ну, приехал этот человек, зашел, я его отправил на обследование, сделали всё, что можно было. Он зашел попрощаться и говорит: доктор, знаете, я когда к вам шел, у вас там внизу туалет есть, и я, говорит, зубы почистил, чтобы от меня табаком не пахло. А у вас здесь такое творится... На меня это произвело жуткое впечатление. Стыдно стало – не то слово.

– И вы бросили курить?

– Нет, не сразу. Летом мы поехали отдыхать в Гагры семьей – с женой и дочерьми. И меня пригласили на какое-то застолье на озере Рица. Я поехал один, потому что поздно, они еще маленькие были. И там увидел рыбу горячего копчения. Это было мое любимое блюдо. Я наелся этой рыбы. И отравился. По-черному. Можно сказать, заканчивал свою жизнь, совсем плохо мне было. Единственное, что я помню: я себе сказал, что если выживу, то курить не буду.


Л.А. Бокерия с семьёй

С тех пор не курю уже почти 40 лет. А спасли меня друзья. Они приехали, когда узнали, что я в таком состоянии. Бураковский непрерывно звонил. Он в это время тоже отдыхал в Абхазии. А я не могу голову оторвать от подушки. Отравление тяжелейшее. Короче говоря, приехали мои друзья, за руки отвели меня в ресторан, вместе с детьми, с Ольгой, и мы выпили там 15 бутылок шампанского.


C cимптоматикой кишечной инфекции – шампанского?! Разве это можно?

– Как видите, всё прошло. Токсин ушел через определенные органы. Это первое. Пузырьки в шампанском – сами по себе очень мощный абсорбент. Я ведь пью только газированную воду. Именно по этой причине. Короче говоря, назад я шел – уже пел. Вот так я бросил курить.

– Вы сказали, что строили чайную фабрику. Знаю, на этом ваш строительный опыт не закончился.

– Точно. У нас после первого курса института посылали на строительство. Тогда Москва заканчивалась на границе улицы Кравченко. Еще не было этой улицы. Там стояла 31-ая больница, рядом посольство ФРГ или ГДР, точно не помню, – и всё. Сейчас там стоит гостиница – это я строил, будучи студентом. Так что Москва – и моих рук дело.

Правда, сначала пришлось побездельничать. Когда я пришел к начальнику стройки, Герою Соцтруда Злобину, на меня посмотрели и говорят – плавки есть? Я говорю: какие плавки? Вот видишь, говорят, лужа – иди, загорай и купайся. А они, оказывается, уже план выполнили. Делать нечего. В общем, они посылали меня каждый день загорать. В итоге я получил в 10 раз больше, чем в Очамчире на стройке, где работал после школы.

– Ну, а спустя годы вы построили нынешнее здание Бакулевского центра, знаменитого «Дома сердца», где трудитесь аж с 1968-го года, более чем полвека! А в качестве директора – уже 25 лет.

– Видимо, строительный опыт и правда был ценным. Но здесь мы строительство ещё не закончили. Вот недавно открыли новый детский реабилитационный центр, где проходят восстановление сотни детишек после операций.

– Почему вы выбрали своей специальностью кардиологию?

– Вы знаете, в Поти мы жили в центре города, и я всегда считал, что если живешь в городе, то надо жить в центре. Если работаешь, то надо быть в такой специальности, которая главная. Поэтому я считал, что если я буду поступать в медицинский институт, то обязательно буду хирургом. Я тогда думал: как это врач будет всю жизнь только слушать и ничего не делать. А если хирургия, то должна быть главная специальность. В этом у меня сомнений не было.


Л.А. Бокерия с супругой. 

Я был начитанным парнем. Например, в школьные годы я прочитал всего «Жизнь Клима Самгина». Все 4 тома. Очень любил книги. Поселился я у знакомой, тети Дины, на Красной Пресне. Очень пожилая была женщина. Спал на полу, конечно. У нее была одна комната в коммунальной квартире. И, помню, я проходил медобследование. До этого оставалось немного времени, и я зашёл в книжный магазин, где наткнулся на книгу Александра Николаевича Бакулева. Называлась она «Хирургия сердца». Популярная, небольшая книжка. Я это всё прочитал и был под впечатлением. Но больше всего меня удивило, что он был лауреатом Ленинской премии. Дело в том, что эти премии начали присуждать только в 1957-м году. А это был 59-й.

И вот я пришел на обследование. Я был крепкий, здоровый парень, и мне врач говорит: ну, хорошо, у вас всё нормально, а кем вы хотите быть? Я говорю – я хочу быть таким, как Бакулев! Я сейчас это вспоминаю и смеюсь: бедный Александр Николаевич в кошмарном сне не мог подумать, что какой-то пацан из Очамчиры, приехавший покорять Москву, скажет, что он хочет быть таким, как Бакулев.

– Но ведь именно этот пацан впоследствии стал директором института, носящим его имя.

– Да, представляете, какая история! Еще один важный эпизод был связан с изучением английского. На втором курсе я решил выучить язык. Были такие курсы при МосГороно. Но туда не принимали студентов. Я с девушкой, которая записывала, поговорил, шоколадку ей принес, она меня записала. И очень хорошо закончил эти курсы, заговорил. До сих пор лекции читаю за границей. А когда я закончил курсы, опять совпадение – ко мне подходит староста хирургического кружка и говорит: ты язык освоил, тебе в науку тебе надо. Потом оказалось, что ему надо было уйти, но ему сказали: пока не приведешь нормального парня вместо себя – мы тебя не отпустим. И он меня привел.


Академик Б.Р. Гельфанд

Этот парень – Борис Романович Гельфанд – потом тоже стал академиком, выдающимся реаниматологом. К сожалению, недавно он умер.

– Этот кружок сыграл в вашей жизни важную роль?

– Да, там была такая система – надо помогать аспирантам – собачек им готовить, наркоз давать и т.д. Я был помощником Георгия Эдуардовича Фальковского, который потом долгое время работал у нас в Бакулевском центре и до недавнего времени был консультантом дирекции. А тогда он был простым аспирантом. Но, когда он защитил диссертацию, всё остановилось. Я думаю – а что мне дальше делать? И поехал на Красную Пресню. Там находилась библиотека медицинской литературы. А я ведь знал язык, мог читать и по-английски, что важно. Сидел, сидел – и надыбал работу по применению повышенного барометрического давления кислорода, в том числе для операций на сердце. Через 10 лет это стало Ленинской премией.

– Выходит, вы не только стали директором Бакулевского центра, но и лауреатом Ленинской премии, как Бакулев когда-то.

– Да. Через 19 лет после него.

– Лео Антонович, вам принадлежат пионерские исследования по гипербарической оксигенации, вами выполнены сотни операций под повышенным давлением в барооперационной. Каким образом вам пришло в голову этим заниматься? Ведь раньше таких работ не было.

– Расскажу. Когда я в библиотеку засел и начал штудировать литературу, смотрел конкретно кардиохирургию. И обнаружил одну статью, которая меня заинтересовала. На английском, конечно. В то время ведь искусственного кровообращения было очень мало, в основном применялась гипотермия – охлаждение, когда можно было на 6-8 минут остановить кровообращение и сделать какую-то операцию.


Идёт операция

И тут вдруг ученые из Голландии предлагают помещать больного под повышенное давление, чтобы превратить организм в депо кислорода. Так это называлось. И тогда можно остановить сердце не на 6-8 минут, а на 15-20 минут. Ну, мы-то потом довели до 40 минут почти. А тогда меня, ещё студента, осенило: ведь я же могу взять автоклав, сделать там какие-то входы-выходы, останавливать кровообращение и смотреть, сколько минут так можно продержаться.

– Это вы сами придумали? С автоклавом?

– Сам придумал. Пришел на кафедру. А там был Толя Дронов, тоже студент, как и я. И я говорю: Толь, автоклав нужен. Он говорит – зачем? Я объясняю – вот такую вещь хочу сделать. Он говорит – знаешь, я видел, стоит. Надо его свистнуть, говорит. В каком смысле – свистнуть? Он говорит – ну, в каком, в хорошем! Списанный, не оформленный автоклав. Ну, короче говоря, мы пошли, узнали, оказалось, что к этому времени его уже списали. Отдали нам этот автоклав. Это было здание в Абрикосовском переулоке, там у нас находились три кафедры. Там я и начал ставить эксперимент на собачках. Тоже со студентами. Сам я был студентом, по-моему, 4-го или 5-го курса, и брал студентов 2-го курса. Они приходили, помогали, всем было очень интересно. Когда я закачивал институт, у меня было 10 печатных работ. Это очень много. И меня сразу взяли в аспирантуру, минуя ординатуру. Я написал диссертацию, сделал 235 экспериментов на собачках, доказал, как получить депо кислорода. Моим оппонентом был Владимир Иванович Бураковский. Его именем назван этот комплекс.


Академик В.И. Бураковский

Он был тогда начинающим директором института сердечно-сосудистой хирургии на Ленинском проспекте. Поскольку речь шла об операциях на сердце – мой учитель академик Владимир Васильевич Кованов позвонил Бураковскому и говорит: есть такая работа, надо помочь. А Кованов для него был богом, потому что он был ректором института, полным академиком. И Владимир Иванович согласился. А когда я ему привез диссертацию, он ее прочитал – и написал такие хвалебные слова, что я застеснялся и куда-то их запрятал. Сейчас жалею – не могу найти.

– Почему он так написал?

– Потому что незадолго до этого они открыли отделение для детей до трех лет. Ведь была сумасшедшая смертность после операций. И он понял, что это тот метод, который может спасти многих. Он мне сразу предложил перейти в институт, заведовать лабораторией. На что я, конечно, с радостью согласился. Но спросил – а оперировать? «Будешь оперировать, конечно». И он у меня выступил на защите.


Академик Н.Н. Малиновский

Вторым оппонентом был тоже очень известный хирург, академик Николай Никодимович Малиновский. Он дожил до 99 лет и только недавно умер.

– Лео Антонович, у вас 150 патентов на изобретения. Это огромная цифра. Вы, в частности, одним из первых в мире выполнили одномоментные операции для коррекции врождённых и приобретённых пороков сердца. Впервые в стране провели операции имплантации кардиовертеров-дефибрилляторов для профилактики внезапной смерти. Внедрили в клиническую практику новые методы реконструкции левого желудочка у больных с постинфарктными аневризмами сердца. Список ваших изобретений и разработок просто огромен. Какие из них вы бы выделили как наиболее значительные?

– Все они имели большое значение на определенных этапах. Мы делали новые клапаны, развивали направление динамической кардиомиопластики при критической сердечной недостаточности. Начали делать такие операции, в том числе впервые в мире у детей.


Спасали тех, кто раньше считался безнадежным. Мы впервые выполнили операции полностью имплантируемых искусственных желудочков сердца (ИЖС), в частности ИЖС «Новокор». 

Многое было сделано. Но сейчас самое важное, мне кажется, – это то, что мы сделали совместно с профессором Болдыревым, который, к сожалению, ушел из жизни. Он сотрудник МГУ, химик. Мы сделали принципиально новый раствор для остановки сердца во время операции. Я лично сделал более 700 операций, и результаты не хуже, а в чем-то лучше, чем были раньше.

– В чем его преимущество?

– Его преимущество в том, что там содержится вещество – карнозин, который обладает очень высоким восстановительным потенциалом. Поэтому в нашем случае сердца быстрей заводятся, оно более эффективно.

– Вы получили массу престижных премий – кроме Ленинской, еще две премии правительства РФ, Госпремию…

– Госпремия тоже начиналась с нуля. Когда я получил Ленинскую премию, мне тема гипербарической оксигенации перестала быть интересной, потому что я к этому времени уже больше 10 лет занимался этой проблемой. На меня стали потом писать анонимки: вот, мол, сорвал бутончики и дальше не хочет внедрять. Но внедрять можно было и без меня. Что и происходило долгие годы. В общем, мне стало скучно. Тем более, оперировать мне особенно не давали. Операционная система – замкнутая вещь. Расписание операций составляет один человек. Тебя как будто нет. Хотя этот человек потом будет с тобой разговаривать, как ни в чем не бывало. Ну, вот пришел я к Владимиру Ивановичу и сказал: я уйду в Первый мед (меня там и правда ждали на одной кафедре, которой я очень симпатизировал). Ну, раз сказал, два сказал. Когда он понял, что я реально хочу уйти, говорит: ладно, найди какую-то тему, и я тебе дам отделение, несмотря на то, что ты замдиректора. Будешь оперировать. И я опять сел в библиотеку на два месяца.

– Насколько я понимаю, это ваш универсальный метод – найти книгу. Или статью. Это становится для вас чем-то путеводным.

– Абсолютно верно. В моей врачебной карьере именно так.


Из экспозиции музея в Доме сердца

Я опять поехал в библиотеку посмотреть, что есть нового. Хотя мне тогда казалось, что я всё знаю. Как же – я доктор наук, лауреат!

– Сейчас, наверное, уже не кажется, что всё знаете?

– Нет. Сейчас не кажется, конечно. Но тогда казалось. Но, тем не менее, искать надо было. А была такая тема – аритмия сердца. Я терпеть не мог то, что называется брадиаритмия, редкие аритмии, когда ставится стимулятор. Стимуляторы тогда были отвратительные. У нас была клиника одной из первых в Советском Союзе, где ставили эти стимуляторы. Потом начали делать наши, отечественные. И вот больные ходили с наружными стимуляторами, они у них отваливались, люди падали в обморок… В общем, это было жуткое зрелище. И тут я, значит, листаю разделы сердечно-сосудистой хирургии и вижу тахиаритмию. Тахи – это значит частый ритм. Нуль в России. А в мире – две клиники всего. Одна в Северной Каролине, вторая в Париже. Ну, я пришел к Владимиру Ивановичу и говорю: я хотел бы заниматься тахикардиями. Он сразу понял, что реальность очень интересная, потому что мы встречались на операциях с этой проблемой. Говорю, надо поехать, потому что литературы почти нет. Он идет к Петровскому.


Академик Б.В. Петровский

Петровский – министр здравоохранения. И говорит: Борис Васильевич, тут Бокерия просит, чтобы мы его за границу послали. А тот говорит – а зачем? Да знаете, говорит, он же с собаками работает. Обманывает. Петровский: ну и что он там хочет? Да он, говорит, хочет там стимуляторы посмотреть (которые я терпеть не мог). Может, новый тип стимулятора привезет. – Ну, ладно, пусть едет, говорит. И отпустили меня на месяц в святая святых, где была сделана первая в мире успешная операция. В Северную Каролину, Дьюкский госпиталь в Дареме. Возглавлял его выдающийся кардиохирург Дэвид Собистон, учебник которого выдержал 19 переизданий и переведен на все языки мира. Я в итоге все посмотрел. Потом один мой товарищ, Дмитрий…. (невнятно), работая на собаках и исходя из того, что мерцательная аритмия обычно локализована в левом предсердии, придумал операцию – электроизоляцию левого предсердия.


Коллектив кардиоцентра

Он мне дал свой грант посмотреть, который он получил от национального института сердца, легких и крови. И я у него спросил: Дима, а если я сделаю у больного такую операцию? Он как на сумасшедшего на меня посмотрел: ну, сделай, говорит. Ему в голову не могло прийти, что я решусь. Я приехал, мы на собаках это сделали, а потом попался больной. Один раз сделал – удачно. И пошло-поехало. И в 1986 году мы получили Государственную премию СССР как раз за операции при тахиаритмии.

– А тот первый больной выздоровел?

– Да, восстановился. Потом много других было. Раньше таким пациентам ничем помочь не могли. Меняли клапан и лечили пожизненно медикаментами. Теперь-то совсем по-другому всё это выглядит.


Историческая экпозиция в музее Дома сердца

Ну, а в 86-ом году, когда у нас всё получилось, я был очень доволен, потому что аритмия встречается и при врожденных, и при приобретенных пороках сердца, и при ишемической болезни, которая считается по сей день самой распространенной патологией. И при сочетании этих заболеваний тоже встречается. Поэтому я стал оперировать разных больных, а они стали ходить и жаловаться Бураковскому. А он им говорит: что вы жалуетесь, поменяешь вам клапан, а аритмия-то останется. А он делает и то, и другое. Два в одном. А потом это всё стало бурно развиваться.


В музее Дома сердца

У нас теперь есть и академики, которые под нашим руководством начинали, и член-корреспонденты.

– А вторая Госпремия была за какую работу?

– Вторая – Госпремия России. Это была премия за лечение аневризмы восходящей аорты – очень сложная тема. Потом мы получили премию правительства РФ за внедрение лазерных технологий. Ими мы пользуемся по сей день.


Исторические экспонаты в музее

У некоторых млекопитающих нет коронарных артерий. Кровь прямо из левого желудочка поступает в сосуды. А у человека и у высших животных есть коронарные сосуды: сердце сократилось – клапан закрылся – и при давлении 80 миллиметров РС кровь уходит в коронарные сосуды. Природой так продумано. 


Когда она идёт прямо из левого желудочка, то может быть и 130, и 180 давление.

Но попадаются люди, у которых нет коронарных сосудов. Это редко, но описано. И один иранский ученый, который, кстати, тоже родился в Грузии, в Тбилиси, зная этот материал, предложил лазером делать дырочки. А лазер же еще вызывает воспаление, и таким образом получаются дырки побольше. Он приехал к нам в институт. Мы с ним долго разговаривали. Нам давали какой-то кредит. Я собирался купить прибор у американцев. Он говорит: зачем? У вас есть прекрасные физики, у вас родина лазера, сделайте сами! И тогда мы, действительно, обратились к физикам, в Институт общей физики РАН, и они нам за очень небольшие деньги и довольно быстро всё сделали. Американский прибор стоил миллион долларов. Нам сделали за 40 тысяч долларов.

– И не хуже?

– Лучше! Он был по мощности лучше, по всем показателям. Сейчас мы пошли в этом направлении еще дальше. Мы берем стволовые клетки, и этим больным после лазера вокруг обкалываем, чтобы сосуд быстрее рос. Сейчас мы успешно проводим такие операции.

– Лео Антонович, есть ли какие-то заболевания сердца, которые вы еще не научились лечить, но хотелось бы?

– В принципе, из того, что известно – мы всё лечим.

– То есть, нет таких случаев, когда вам остается только руками развести?

– Нет, таких случаев нет.

– А вам самому удается сохранять здоровье своих сердца и сосудов?

– Не жалуюсь.

– Без операций?

– Без.

– А вы проходите обследования?

– Один раз я прошел обследование. Компьютерную томографию мне сделали, и я очень порадовался, что у меня маленькое сердце. Несмотря на то, что я в футбол играл, были большие перегрузки, – оно неплохо сохранилось.


Академик Л.А. Бокерия в рабочем кабинете

– А сосуды? Они страдают, особенно у хирургов, которые много работают стоя. Каким образом вам удалось избежать всех этих заболеваний? Или это здоровая генетика?

– Знаете, отец, Антоний Иванович, родился в царской России. Он был дворянин, и дед дворянин, Иван Евфимович. Я читал архивные записи. Там написано: Бокерия Антоний Иванович, родители Иван Евфимович Бокерия и София Ивановна Почулия-Бокерия. Так вот, никто из них не был долгожителем. По обеим сторонам самый продолжительный срок был около 60 лет.

– Немного.

– Папа в 42 года скоропостижно скончался. Мама умерла – ей не было еще 65 лет –от очень тяжелого инфаркта миокарда с отрывом капиллярной мышцы. С другой стороны, мои старшие сестры живы, здоровы. Поэтому ничего не могу сказать про своё здоровье и дать советы, как его сохранить.

– Ну, а образ жизни, самовоспитание?

– Я думаю, это важно. Я себе всегда создаю хорошее настроение. Вот я вижу красивую женщину – и настроение поднимается. Я редко не пристаю к женщине. Что вы, кстати, вечером делаете?

– Лео Антонович, знаю, вы своеобразно питаетесь – ничего не едите целый день, а потом как следует наедаетесь.

– Да. Это правда. Я утром почти не завтракаю. Мне это не в тягость. Последние года три ем черный шоколад. 99%. Это меня прекрасно поддерживает. Работоспособность повышает, избавляет от чувства голода.


Телефон в рабочем кабинете не замолкает

Я прихожу, скажем, после 4-5 операций, сажусь в кресло, беру треть упаковки и начинаю их сосать. Заодно новости в газетах просмотрю. И вот через 15 минут я становлюсь совершенно другим человеком. А ведь тут толпа народу, все меня ждут. И у меня опять появляются силы и желание идти к людям.

– Принято считать, что сердце – орган любви. Как вы к этому относитесь?

– Во многом так и есть. Сердце и сосуды изнашиваются от неправильного образа жизни, от вредных привычек, от неподвижности, от стрессов, от негативного отношения к жизни и людям. А если говорить в целом – от неумения любить жизнь.




Из музейной экспозиции

Тот, кто по-настоящему любит жизнь, меньше болеет, в том числе, сердечно-сосудистыми заболеваниями. Любовь – это ведь не жажда потребления, это радость самоотдачи. Для меня же сердце – это еще и объект любви. На мой взгляд, нет ничего прекраснее этого органа. Каждый раз, когда я его вижу, испытываю восторг, потому что ничего совершеннее природа не создала.


Л.А. Бокерия

Беседу вела Наталия Лескова.

Фото автора и из архива Л.А. Бокерии.

 

Источник: Medbook

Закрыть

Уважаемый пользователь!

Мы обновляем наш интернет-магазин и временно закрыли возможность приема заказа. Вы по прежнему можете просматривать каталог наших книг, авторов и пользоваться прочими сервисами.
В случае необходимости, Вы можете оставить заказ по телефону: +7 499 245-54-27 в рабочее время (понедельник - пятница, с 09:30 до 17:30).
Приносим извинения за временные неудобства.