Беседа с главным врачом Боткинской больницы, главным хирургом Москвы, член-корреспондентом РАН А.В. Шабуниным

Боткинская больница – одна из самых известных в Москве. Ей более ста лет. Построена была, как в те годы считалось принятым, на частные пожертвования – и сразу с прицелом стать одной из лучших в Европе. Так оно и получилось. Когда-то здесь лечились Фрунзе и Сталин, Ленин находился здесь на операции по извлечению пули. И сегодня сюда стремятся попасть все нуждающиеся в качественном лечении, поскольку Боткинская – это всегда «знак качества». Как больнице удается долгие годы сохранять лидирующие позиции в столичном здравоохранении – наш разговор с главным врачом больницы, главным хирургом Москвы, заведующим кафедрой хирургии РМАНПО, член-корреспондентом РАН А.В. Шабуниным.

– Алексей Васильевич, Боткинская больница, которую вы возглавляете, «родилась» 108 лет назад, в декабре 1910 года. Основатель ее – московский купец Козьма Солдатенков, именем которого она называлась до 1920 года, а потом стала Боткинской, хотя лейб-медик Сергей Боткин здесь никогда не работал.

Сергей Петрович Боткин был первым русским лейб-медиком. До него эту должность занимали немецкие профессора. Действительно, в 1920-м году по каким-то причинам Совет народных депутатов переименовал Солдатенковскую больницу в Боткинскую. С тех пор мы гордо носим имя великого русского врача-терапевта Сергея Боткина, первого российского лейб-медика императорской семьи.


Сергей Петрович Боткин. 

Сергей Петрович был выдающимся врачом, но мы помним и о том, что Козьма Терентьевич Солдатенков пожертвовал на строительство этой больницы два миллиона золотом: по тем временам это огромная сумма, в пересчете на сегодняшний день более четырех миллиардов рублей. Он хотел, чтобы здесь появилось самое современное по тем временам медицинское учреждение, где оказывали бы помощь «без различия званий, сословий и вероисповедания». Мы эти принципы стараемся соблюдать и сегодня – быть лучшими и доступными для всех нуждающихся. И сегодня у нас получают самую современную медицинскую помощь, независимо от звания, сословия и религии, тысячи москвичей.


Московский купец Коьзма Солдатёнков

Боткинская больница всегда объединяла лучших врачей, лучших педагогов, и независимо от смены эпох, от политического строя, врачи делали все, чтобы спасать человеческие жизни.

– Давайте вспомним врачей, которыми вы особенно гордитесь.

– В истории Боткинской больницы много выдающихся врачей. Это, прежде всего, профессор Фёдор Гетье, первый главный врач Боткинской больницы, который контролировал строительство и ввод в эксплуатацию. А перед тем, как строить больницу, он объездил весь мир, чтобы взять на заметку всё самое передовое и лучшее. Профессор Розанов, главный хирург Боткинской больницы, стал прототипом профессора Преображенского из «Собачьего сердца» Булгакова. Именно он оперировал Ленина и Сталина. У нас в больнице есть палата Ленина, где он лежал после того как Розанов извлёк у него пулю.


Палата Ленина

– Палата – тоже часть музейной экспозиции?

– Да, мы её сохранили как мемориальную, постарались оставить в ней всё, как было в те годы. До сих пор история болезни «вождя мирового пролетариата» вызывает споры и разногласия специалистов. С отравлением, я полагаю, это элементы фантазии, но пуля была, ее удалили, это факт. Мы бережно храним многие исторические документы. Например, у нас есть мандат профессора Гетье, который подписал лично Феликс Дзержинский. Имеется записка Сталина, и с ней связана интересная история. Когда он пришел с Микояном проведывать Фрунзе, который также лечился здесь, профессор Розанов не пустил их. Представляете, врач не пускает руководителя государства, потому что поздно пришёл. И Сталин пишет Фрунзе: «Дружочек, хотели проведать, но этот язва, в скобках – товарищ Розанов, нас не пустил. Были вынуждены повиноваться силе. Вернемся. Целую», и подпись «Коба». Это признание врача, его авторитета. Профессор Розанов был гениальный хирург, и я имею честь возглавлять кафедру хирургии, которую создавал он. Мы сегодня не только поддерживаем те направления, которые исторически были в Боткинской больнице, а развиваем хирургию по всем высокотехнологичным векторам развития.


Говоря о великих боткинских врачах, следует сказать о профессоре Елене Алимовне Дамир. Это анестезиолог номер один в Советском Союзе, первый сертифицированный специалист, появившийся в нашей стране. Именно с неё начинала развиваться эта новая специальность, без которой сегодня немыслимо развитие медицины.

– Неужели до прихода Елены Алимовны не существовало анестезиологии?

– Как науки не существовало. В основном применялась местная анестезия, и это было колоссальным тормозом для развития хирургии. Это не позволяло выполнять сложнейшие вмешательства, что приводило к серьезным негативным последствиям. Елена Дамир совершила тот прорыв, за что мы, хирурги, снимаем шляпу перед ней и помним ее всегда.

Если продолжать рассказ об истории нашей больницы, – это первая в Советском Союзе реанимация, это выдающийся реаниматолог профессор Владимир Александрович Неговский. Реанимация, которая у нас была создана, тоже совершила качественный прорыв. В частности, здесь заработала первая барокамера в практическом здравоохранении.

Мы гордимся нашими великими врачами, но стараемся развиваться и сегодня. У нас действует 1800 коек. Мы полностью переоснастили диагностическую и лечебную технику и оборудование. Мы обучили наших врачей в лучших мировых практиках и продолжаем делать это. Только за три последних года более ста врачей и медсестер Боткинской больницы прошли стажировку в Германии, в Израиле, во Франции, в Америке. Сделаны серьезные шаги вперед.

– Что такое сегодня Боткинская больница?

– В 2017 году наши 1800 коек означали 5% коечной мощности Москвы. На них мы пролечиваем с каждым годом все больше пациентов с лучшими результатами. Сегодня стационарное лечение получают более ста тысяч пациентов в год и более миллиона амбулаторных пациентов. Это уже 8% от всех пациентов Москвы.


Главный корпус Боткинской больницы

На нашей базе работает 24 кафедры четырех медицинских вузов и двух федеральных центров. Такого нет ни в одной больнице. На нашей базе работает более ста профессоров, пять членов Российской академии наук, четыре действительных, и ваш покорный слуга – член-корреспондент РАН. 240 кандидатов медицинских наук и доцентов. Причем половина из них работает и на кафедре, и в больнице. То есть, это самый большой научно-практический потенциал в Москве. 54 операционных, где ежегодно выполняется более 67 тысяч операций под наркозом. Девять московских городских специализированных центров работают сегодня в Боткинской больнице. Это, например, гематологический и нефрологический центр. Это, в самом деле, конвейер здоровья.

– А ещё у вас находится крупнейший в Москве симуляционный центр.

– Да, три года назад мы сделали колоссальный прорыв, когда правительством Москвы было принято стратегическое решение об организации на базе Боткинской больницы Городского медицинского симуляционного центра.


В симуляционном центре

Мы создали его по типу виртуальной многопрофильной клиники. За три последних года 26 тысяч московских медиков прошли стажировку на базе центра. Почему это для нас серьезный шаг вперед? Потому что мы не только продолжили применение современных технологий, но и начали транслировать их на наших коллег. Все это дает свои результаты.


– Алексей Васильевич, знаю, что с каждым годом вам удаётся принять всё большее количество пациентов. За счет чего?

– Это действительно так. Четыре года назад у нас было 75 тысяч пациентов в год, сегодня это 100. В 2018-м году мы перешагнули стотысячный рубеж. Как нам это удаётся? Есть три основных вектора развития, прежде всего, хирургии. Это внедрение мало травматичных способов лечения – лапароскопическая хирургия, развитие эндоскопических способов лечения и рентген-хирургические технологии. Сегодня эндоскопия перестала быть диагностической: при помощи эндоскопа мы выполняем по-настоящему жизнеспасительные хирургические операции.


В операционной

Например, тяжелый контингент больных с острой кишечной непроходимостью. Мы до последних лет были вынуждены оперировать этих пациентов по жизненным показаниям. И такая операция завершалась в большинстве случаев формированием Anus praeternaturalis – противоестественного заднего прохода. Сегодня наши коллеги-эндоскописты проводят стентирование толстого кишечника, когда в сдавленную опухолью кишечную стенку устанавливается стент, наподобие того, как стентируют коронарные сосуды в случае инфаркта. Таким образом, разрешается непроходимость. Пациент из тяжелого экстренного трансформируется в планового. Эта технология открывает путь для следующей малотравматичной операции. Мы оперируем этих пациентов лапароскопическим путем – резецируем пораженную опухолью часть кишки и формируем интеркорпоральный анастомоз. Пациент в результате получает выздоровление от тяжелого онкологического заболевания, имея всего несколько небольших проколов.

Рентген-хирургия – следующий вектор. Наши врачи, которые давно уже спасают пациентов с инфарктами и инсультами, сегодня здесь просто творят чудеса. Это экстренная хирургия, травмы печени, селезенки.


А.В. Шабунин перед операцией

Скажем, тяжелая травма печени, внутрипеченочная гематома: еще несколько лет назад мы были вынуждены оперировать этих пациентов, когда гематома увеличивалась в размерах. Мы рассекали здоровую ткань печени, чтобы внутри органа найти поврежденный сосуд. Сегодня мы этих пациентов подаем в рентген-хирургическую операционную, где проводится эмболизация, – и всё, человек здоров.

– Это, наверное, наиболее близкая вам тема, потому что вы гепатолог по специальности. Когда-то начинали на Кузбассе, руководили гепатологическим центром. Можно сравнить те операции и эти?

– Да, разница, конечно, колоссальная, и не только в новых возможностях хирургии, а прежде всего – в быстром восстановлении пациентов. К сожалению, у меня получается только два операционных дня в неделю, хотя хочется намного больше. Это два моих счастливых дня.

– Чем ещё гордитесь?

– В последние пять лет в Боткинской больнице мы снизили летальность от инфарктов с 16 до 6 процентов, когда пациента сразу подаем в операционную и проводим стентирование. Такие операции стали рутинными. В лечении пациентов с инсультами сегодня сделан прорыв. Несколько лет назад мы начали проводить тромболизис, а год назад впервые внедрили тромбоэкстракцию, когда у больного с инсультом при поступлении в рентген-операционной удаляется тромб. Вы знаете, я не мог поверить своим глазам, когда мне показывали этих пациентов.

– Не верили, что это одни и те же люди?

– Да, когда он поступает, у него паралич, афазия, он не разговаривает. Тяжелый инвалид. Проводится тромбоэкстракция, удаляются тромбы, и на следующий день, когда он выходит из наркоза, – это здоровый человек. Ну, почти здоровый.

– Почему почти?

– Потому что инсульт – это всегда тяжелый диагноз, перенести его и просто забыть – нельзя. Надо наблюдаться у врачей, следить за артериальным давлением, вести правильный образ жизни – словом, прежней ваша жизнь уже не будет. Иначе велик риск повторного инсульта. Важно, чтобы это хорошо понимали все пациенты. Мы стараемся не просто спасти и вылечить человека, но и убедить его в том, что он в ответе за свое здоровье. И если мы вытащили тромб, дали ему рекомендации – принимать препараты, разжижающие кровь, следить за давлением и так далее, – он должен их выполнять. Тогда мы сообща достигнем нужного результата.

– А ведь это касается не только инсульта, а вообще всех состояний, которые вы беретесь лечить.

Да, это касается всего. Сегодня врачи могут многое, иногда результаты просто фантастические, но все эти чудеса могут происходить только с участием самого пациента, если он борется за своё здоровье вместе с нами.


Профессор А.В. Шабунин

Несколько слов хотелось бы сказать и о диагностической базе больницы, которая также уникальна. Это семь компьютерных томографов, четыре МРТ, четыре ангиографа… Перечисляю и вспоминаю фильм про Ивана Васильевича: портсигара три, пиджак замшевый – два. Смех смехом, но это действительно очень важно, потому что мы сегодня можем быстро и точно ставить диагнозы. Мы сегодня применяем малотравматичные методы лечения, которые позволяют пациенту максимально быстро восстанавливаться. Это к вашему вопросу – за счет чего мы стали быстрее лечить.

То есть, мы не должны думать, что вы стали недолеченных людей выписывать?

– Ни в коем случае. Тут крайне важен также наш огромный научный потенциал. Пройдусь широкими мазками по нашим клиникам. Клиника урологии, которой руководит академик Олег Борисович Лоран.


Академик О.Б. Лоран возглавляет одну из ведущих урологических клиник страны. 

– Олег Борисович – наш большой друг, учитель всех известных урологов.

– Да, это правда. Причем вот что ценно. Наши заведующие кафедрами ещё и руководители клиник. Это интеграция науки и практики. Например, кафедра хирургии, где все профессора и доценты – сотрудники больницы. Кафедра нейрохирургии – это более полутора тысяч операций на головном мозге. Кафедра травматологии и ортопедии, Московский городской центр эндопротезирования – две тысячи эндопротезирований в год. Каждый год – это конвейер по спасению людей. Наша клиника травматологии является центром компетенции по тяжелейшей сочетанной травме. Пациенты с тяжелыми переломами таза – это те, которые раньше вынуждены были находиться в больничной койке более шести месяцев. Сейчас мы оперируем их, собираем этот раздробленный таз, как ожерелье на металлических конструкциях. И пациент на следующий день встает.

А наш Московский гематологический центр – это 35 тысяч пациентов с раком крови ежегодно. Академик Румянцев – идеолог нашей боткинской гематологии, внедрение высокотехнологичных и суперсовременных протоколов – всё это позволило нам увеличить пятилетнюю выживаемость больных хроническим миело- и лимфолейкозом до 85%. Это очень серьезные цифры. И это реально спасенные люди.

Алексей Васильевич, а есть ли у вас какие-то свои разработки, авторские оперативные технологии?

Конечно же, есть! Клиника хирургии Боткинской больницы занимается всеми направлениями – это и экстренная, и плановая хирургия, и онкология. Онкология, к сожалению, занимает все больше пространства в нашей работе. И мы научились уже много лет назад выполнять самые сложные резекции печени, удаляя половину, две трети печени. Но по статистике мы чаще сталкиваемся с ситуациями, когда опухоль столь больших размеров, что резекция возможна технически, но невозможна практически.

– Что это значит?

– Технически мы можем резецировать пораженную часть печени, но остающейся части печени не хватит для того, чтобы пациент выжил. И тогда мы разработали специальную методику: мы проводим при помощи наших коллег эндоваскулярных рентген-хирургов эмболизацию пораженной опухолью части печени, вводим в сосуды специальный химиопрепарат, который действует на опухоль, а за это время в течение месяца остающаяся левая доля печени увеличивается в два – два с половиной раза. Печень регенерирует. Таким образом, мы пациента из неоперабельного переводим в операбельного, и после этого выполняем резекцию печени.


А.В. Шабунин

Мы исследовали этот феномен и разобрались, в чем же причина того, что печень так быстро регенерирует. Дело в том, что увеличивается кровоток. При помощи ОФЭКТ-КТ мы разработали уникальную методику определения остающейся функционирующей части печени. При этом мы четко распределили больных, чтобы понять, кому именно такая методика выращивания печени показана.

Потрясающе! Такие операции вы, наверное, и делаете в эти два своих счастливых дня в неделю?

– Да, это самые сложные и самые интересные операции.

Следующая ситуация – опухоль поджелудочной железы. Мы знаем, что в онкологии лучшие результаты удается достичь, когда сочетаются все виды лечения – лучевая, химиотерапия и резекционные способы. Но применить их у пациентов с опухолью поджелудочной железы до последнего времени было невозможно.

В нашей клинике была разработана эта технология, и мы назвали ее – гибридные способы лечения больных раком головки поджелудочной железы. При поступлении мы проводим химиоэмболизацию пораженной опухолью части поджелудочной железы, через некоторые время подаем больного в операционную, выполняем резекцию пораженной части, и тут же, в завершение операции, проводим интраоперационную лучевую терапию. То есть во время одной госпитализации все три стрелы онкологии направлены на выздоровление пациента. Это позволило реально увеличить продолжительность жизни.

– Этот пример – тоже из области интеграции содружества науки и практики.

– Именно так. Наши коллеги разработали уникальную методику стентирования при опухолевой непроходимости толстого кишечника. Мы внедрили эту методику не только у себя, а через Симуляционный центр – по городу Москве. Мы маршрутизировали пациентов с опухолевой непроходимостью не во все больницы, как это было раньше, а в десять больниц, где владеют этими методиками – стентированием и лапароскопией. Мы обучили эндоскопистов методике стентирования, но практики без науки не бывает. Хотя говорят, что хирургия – это не наука.

Кто так говорит?

– Есть такие люди, в том числе среди врачей.

– Неужели вам, главному хирургу Москвы, такое говорят прямо в лицо?

В лицо боятся. За спиной, наверное, могут. Какие, дескать, хирурги ученые? Они там что-то шьют, режут. Но и сегодня, и во все времена хирургия заставляет думать, а не просто оперировать.

Мало того, хороший хирург стремится к тому, чтобы как можно меньше резать. Лучшая хирургия – это минимальная инвазивность.

Да, хороший хирург – не тот, кто хорошо прооперировал, а тот, кто вылечил без операций. Лучшая операция – это отсутствие операции. Парадоксально, но факт. И если операция необходима, то выполнить ее нужно наименее травматично. Вот для этого нам и нужна наука.


За рабочим столом в своём кабинете

Но хирургия – это не только наука. Это ещё и искусство! Искусство высочайшего уровня! Вот мы получили научно разработанную технологию стентирования. Но как долго держать этот стент? Когда прооперировать больного? Мы провели впервые в России исследования на эту тему. Мы изучили, что же происходит с кишечной стенкой в первые семь дней, вторые семь дней, и поняли на основании электронной микроскопии, гистологического исследования, МРТ, КТ, что оптимальный срок для лучшего применения следующей технологии – лапароскопической резекции, составляет 21 день. Именно в этом есть интеграция науки и практики, что мы не только применяем все, что увидели, а преломляем это через собственную призму научной и практической работы. А искусство в том, чтобы всё это красиво, изящно, безболезненно осуществить.

Алексей Васильевич, хотела вас как главного хирурга Москвы спросить: что вас беспокоит больше всего в состоянии хирургической отрасли?

– Москва показывает в последние годы реальные изменения в положительную сторону. И это случилось не просто так. У нас полторы тысячи хирургов в городе Москве в системе Департамента здравоохранения. Наши доктора направлялись на стажировки, проходили практику в лучших мировых научных центрах. Например, в последнее время мы дружим с Южной Кореей. Она показала еще большее чудо, чем было у японских коллег. Их развитие настолько молниеносное и поражающее, что мы, направляя туда хирургов, уверены в результате. Нашего доктора корейский хирург берет в семь утра за руку и выпускает ее только поздно вечером. И наш доктор две недели с ним находится безотрывно – в операционной, на консультативном приеме, на консилиуме. Мы получили от этого желанный результат. Наши врачи стали возвращаться и говорить – закупите нам это, мы хотим вот эту методику.

– Закупают? Нет с этим проблем?

– С этим всегда есть проблемы, во всем мире, потому что хирурги хотят большего, чем есть на самом деле. Второе – мы в нашем симуляционном центре обучили более половины московских хирургов методикам лапароскопической и роботической хирургии. Результат не замедлил себя ждать. В 2014-м году процент лапароскопических операций составлял чуть больше 30, а после этих шагов в 2017-м году он увеличился до 64,5. В 2018-м году мы перевалили рубеж 70%.

– А что за хирургическая технология дневного стационара у вас внедрена?

– Мы поехали в Швейцарию в стационар кратковременного пребывания – специально, чтобы эту технологию перенять. На конференциях мы услышали от наших скандинавских коллег, что у них 80% больных оперируются в стационаре одного дня. Но, честно говорю, мы не поверили.


Главный корпус больницы. 

Приехали – в самом деле, так. Конечно, это легкие пациенты, которые не требуют длительной госпитализации. Но по статистике они занимают большее количество коек. Разумеется, швейцарские врачи тоже сохранили сложные ситуации в обычном – круглосуточном – стационаре, но грыжи, холециститы, липомы, весь этот обширный пул заболеваний оперируется в стационаре одного дня.


Барельеф Козьме Солдатенкову на территории больницы

Мы в 2017-м году открыли в Москве стационары краткосрочного пребывания. В 2018-м году в них выполнено более 18% от всех операций. Причем, и это принципиально, мы это сделали только на базе многопрофильных больниц. Потому что, если что-то случается, а в хирургии нужно быть всегда к этому готовыми, пациент сразу перемещается на круглосуточную койку. Здесь есть вся диагностическая круглосуточная служба. Это действительно уникальный проект, очень важный для пациентов, прежде всего, трудоспособного возраста, и экономически значимый для лечебного учреждения.

Алексей Васильевич, у нас все разговоры с вами, что вполне естественно, вокруг хирургии. Однако же, больница ваша имеет не только хирургические отделения. Давайте скажем несколько слов, что есть уникального и интересного в этом плане.

Отличие Боткинской больницы от любой другой в том, что в ней есть все направления медицины, которые только имеются на сегодняшний день. Это и терапевтическая служба, и мощная кардиология, и региональный сосудистый центр, нефрология, пульмонология…

– Помню, пульмонологическое отделение было не в самом лучшем виде.

– Сейчас мы привели в порядок все старые корпуса больницы. Четыре из них находятся в капитальном ремонте. В следующем году к нам переезжает офтальмологическая клиника, которая трансформируется в Московский городской офтальмологический центр. А вообще ушедший 2018-й год для нас был просто уникальным.

– Чем же?

В апреле впервые в истории Российской академии наук состоялся выездной пленум отделения медицинских наук на базе городской Боткинской больницы. Около ста действительных членов академий приехали к нам, познакомились с работой больницы. Их по-настоящему удивил тот научный потенциал, которым мы располагаем. Академией было принято постановление о том, что Боткинская больница готова для внедрения следующего медицинского направления – трансплантации органов. В июне в Боткинской больнице были выполнены первые трансплантации почки и печени. За пять прошедших месяцев мы выполнили 25 трансплантаций почки и десять – печени. Это мощный старт. Наши коллеги-трансплантологи удивляются и по-хорошему завидуют.

– Вы сами проводили трансплантации?

– Да, и это удивительные ощущения. Я 30 лет работаю хирургом, и всю жизнь я резецирую жизненно важные органы, удаляю половину или две трети пораженного опухолью органа. В лучшем случае – когда кишечник резецировал и сшил. Здесь же технологии граничат с чудом.

Ты берешь холодную, серую, безжизненную донорскую печень, вшиваешь все сосуды и желчные протоки (а печень, как губка, вся состоит из сосудов и желчных протоков), пускаешь кровоток – и она на глазах меняет цвет, у тебя в руках становится теплой. Из желчного протока начинает капать желчь. Это, в самом деле, необыкновенное чувство.

Вы себя творцом, наверное, ощущаете? Так и хочется сказать: да будет жизнь!

– Это волшебство. Это новая жизнь. Это счастье для хирурга. Но подготовка была кропотливой и долгой. Наши доктора стажировались в лучших московских и зарубежных клиниках. Важно, что старт дан в многопрофильной больнице. В мире уже доказано, что именно в многопрофильных клиниках это дает лучшие результаты. Мы стартовали сразу по четырем направлениям – это почка, печень, роговица, костный мозг. 79 роговиц и десять пересадок костного мозга сегодня у нас уже сделано.

Как все эти пациенты сейчас себя чувствуют?

– Самое главное – они все живы. С печенью всё прошло просто великолепно. С почкой – это всегда сложные соматические больные, с диабетом, но результаты тоже хорошие. Витальных осложнений мы не получили ни в одном случае. И что очень важно – мы не приглашали внешних специалистов. Мы, начиная с первых трансплантаций и по сегодняшний день, делаем все сами. А ещё одна важная вещь про 18-й год – это Чемпионат мира по футболу.

Какое отношение вы к нему имеете?

– Дело в том, что мы были назначены уполномоченной больницей. Профессор Крамер, главный врач ФИФА, объездил все больницы Москвы и сказал – Боткинская.

А по каким он, интересно, критериям выбирал?

– Он сам врач-реаниматолог. Мы его привели к себе в реанимацию, где у нас поток «скорой помощи» с язвами, с кровотечениями, с перфорациями. Он посмотрел, заглянул в каждое укромное место и принял решение. И за чемпионат к нам поступило более 400 спортсменов, членов ФИФА, болельщиков. И случаи были и самые сложные, и самые курьезные.

Расскажите.

– Например, гражданка Нигерии, которая так активно болела за свою команду, что у нее начались преждевременные роды. Она родила в нашем родильном доме, назвала сына Иваном. Но на этом все не закончилось. Как выяснилось, она специально приехала рожать в Москву, у нее денег нет, и наша молодая доктор забрала ее к себе домой. Мы ее спрашиваем: «Зачем ты это сделала?» Она говорит: «Ну ей же негде жить». В итоге мы через посольство еле отправили их домой, в Африку.

Гражданин Великобритании, болельщик – тяжелейший инсульт. Проведена тромбоэкстракция. Жизнь спасена. Польский гражданин с инфарктом в клинической смерти, то же самое – в операционную, стентирование – жив, здоров. И так 400 пациентов.

И все живы?

Конечно. Профессор Крамер, когда посещал тяжелых пациентов, сказал нам много приятных слов и рекомендовал представителям Катара, где пройдет следующий чемпионат мира, приехать к нам, для того чтобы перенять наш опыт. Они уже были у нас, смотрели, учились.

– Ваши доктора во время ЧМ говорили по-английски?

– По-английски – это само собой. Но были также доктора, которые говорили и на других языках. То есть, мы сделали всё для того, чтобы чемпионат мира с медицинской стороны прошел на высочайшем уровне. И это у нас получилось.

– Как интересно и неожиданно узнавать о медицинской стороне Чемпионата мира. Если бы вас попросили сформулировать, чем уникальна Боткинская больница, что бы вы сказали?

– Прежде всего, это люди. Это четырехтысячный коллектив профессионалов высочайшего класса. Всегда в Боткинской больнице собирались врачи, преподаватели, но вот это интеграция науки и практики дает особенную ценность. Научные труды сотрудников клиник Боткинской больницы по-настоящему служат примером эффективного внедрения идеологии и методологии доказательной медицины в практическое здравоохранение. Стены Боткинской больницы, где уже более ста лет лечат людей, –это не просто стены. Их, как атланты и кариатиды, держат наши врачи, наши медицинские сестры, для того чтобы спасать человеческие жизни. Ну, а то, что в Боткинской больнице есть все направления медицины, это лишь следствие этой интеграции науки и практики.

– Старые больницы формировались не только за счет того, чтобы продвигать передовые технологии. В них была важна человечность, служение пациенту. Так же создавалась и Боткинская. И мне кажется, это одна из немногих больниц, где эту традицию чтут и сохраняют. Как вам это удается?

Знаете, я счастливый человек, и мне повезло, что я уже около 20 лет работаю в Боткинской больнице. В ней есть особый дух и особая аура, она живая. Она не верит словам, а верит делам. Она сохраняет память о тех людях, которые посвящают себя спасению других. Это, в самом деле, какое-то особенное внутреннее состояние, какое-то очень хорошее, правильное биополе. Не знаю, как это назвать, но это – великая больница.

Беседу вела Наталия Лескова.

фото автора и из архива больницы. 

Источник: Medbook

Закрыть

Уважаемый пользователь!

Мы обновляем наш интернет-магазин и временно закрыли возможность приема заказа. Вы по прежнему можете просматривать каталог наших книг, авторов и пользоваться прочими сервисами.
В случае необходимости, Вы можете оставить заказ по телефону: +7 499 245-54-27 в рабочее время (понедельник - пятница, с 09:30 до 17:30).
Приносим извинения за временные неудобства.